текст: Єрмолаєв Андрій

Есть ли будущее у глобальных «фабрик людей»?

Полит-экономические «пазлы»



II
Будущее конвергенции

Керівник в Strategic Group Sofia
1
Пазл восьмой. Геокультурная стратегия цивилизационных платформ – вместо «общества благоденствия»
Пазл восьмой.
Геокультурная стратегия цивилизационных платформ – вместо «общества благоденствия»

Человеко-товарный капитализм, о-существляющий себя посредством гео-культурного империализма, формирует и новую архитектуру миро-порядка. Давно ушли с арены территориальные и политические империи. Многоликий мир национально-территориальных государств носит все более условный, «инструментальный» характер.

Пост-вестфальский ограниченный суверенитет и включенность элит национальных государств в над-национальные структуры (в диапазоне от регулирования вооружений до контроля за глобальным культурным наследием), глобальная финансовая система и переток капиталов в центры накопления капитала НЕЗАВИСИМО от состояния межгосударственных отношений, транс-территориальный миграционный поток – лишь отдельные черты новой архитектуры.

Простой пример «повседневной глобализации». В тысячах школ и институтов, в десятках стран мира, ученики и студенты получают образование по очень схожим правилам: урок или лекция, аудитория – преподаватель, оценка или балл – критерий освоенности предмета.

Еще 150-200 лет назад общественные институты передачи опыта, знаний и навыков в разных культурах различались радикально. В современном нам мире многие общественные практики и социальные институты стали явлением глобальным. Как правила дорожного движения. В сферах образования и организации рабочего пространства, организации городской жизни и личного свободного времени. Миллионы деталей, и все же – общие «лекала».

Обмен опытом, открытиями, богами и традициями, меж-культурный диалог во все времена был сущностной основой развития человечества. От первоначального разделения труда и примитивного обмена его продуктами – до многотысячной «детализации» функций и компетенций людей; от родового ритуала передачи опыта и навыка – до фьюжн-культуры, бесконечного мифо-дизайна и технологизированной, конвейерной эклектики всего и вся. Бес-предельное много-образие как новый тренд развития. В этом смысле, интернет и скоростные способы передачи знания, копирования и усовершенствования чужого – органичное дитя пост-модернистской эпохи.

Фьюжн-цивилизация – реальность, рожденная глобализмом второй половины ХХ века.
«(…) Глобализация представляет собой исторический процесс, главным содержанием которого выступают формирование мировой экономики на основе достижений научно-технического прогресса, интеграции финансовых рынков и промышленного производства, установления глобальных межкультурных коммуникаций. Результатом этого исторического процесса оказывается объективно складывающаяся социокультурная, политическая и экономическая взаимозависимость на основе возникновения и распространения надтерриториальных и надгосударственных организационно-управленческих и иных структур»
И.Ф.Кефели
Глобальный фьюжн и иллюзия «конца истории», идеализированный в качестве «столпа истории и развития» средний класс, ожидания «общих стандартов жизни», универсальный, «плоский мир» - таким виделось будущее в очках фьюжн-цивилизации.

Экономисты часто обращают внимание на сугубо экономическое бремя глобального господства США в этот период: огромный государственный долг, «пустой» эмитированный доллар как мировая резервная валюта, сокращающийся реальный сектор, угрозы «черного» и «красного» интернационалов в растущей, как снежный ком, миграционной среде.

Но кризис последних десятилетиий ХХ века носил не только цикличный экономический характер. Исчерпал себя духовно-культурный смысл меркантильного глобального общества потребления. «Американская мечта» оказалась банальной обывательской мимикрией того самого «мещанина», которого Дж. Милль в уже далеком XIX веке сравнивал с «толпой сплоченной посредственности», «без невежества, но и без образования», где все «пошлеет и мельчает». Дух жизни оборачивается душком смерти.
"Самыми ярыми сторонниками рабовладения были не рабовладельцы, а привилегированные рабы"
К.Маркс
"Общество благоденствия", самоутверждавшееся на странах третьего мира и мировой периферии, превозносившее глобальный средний класс как новую силу прогресса, стало главным тормозом в развитии системы, которая его и породила.

И пост-модерн в искусстве – новый божок contemporary art для глобального среднего класса – на поверку оказался лишь искусством «многообразной экзистенциальной пустоты», апологетикой застывшего мира, в котором исчезает прошлое, растворенное в настоящем, и исчезает будущее, как бы уже реализованное в этом самом настоящем.

«(…) Проблема с каждым благополучным обществом состоит в том, что оно рискует стать ленивым обществом, где наслаждения сугубо частные, социальное обеспечение становится поводом для переноса ответственности за присмотр и заботу на внешние источники, а профессиональная жизнь – только способ изоляции в коконе. Такое общество всеобщего благоденствия становится хитромудрой машиной потребления, обществом тех, кто берет, а не тех, кто творит, и оно неизбежно ослабевает. Какими бы сложными не были его механизмы солидарности, социальная активность становится ограниченной. Какой бы широкой не была роль государства, общество всеобщего благоденствия меньше участвует в политической жизни. Каким бы оно не было богатым, оно способно тормозить предпринимательство и амбиции(…)»
Йонатан Голслах
Расцвет глобального «общества потребления» и его самоутверждение на крахе альтернативных социальных систем – гибридных социалистических империй и авторитарных диктатур-идеократий –действительно угрожал «концом истории». Но не как торжествующая либеральная идея, а как апокалипсис стагнирующего, мещанствующего общества.

В истории советской империи мировой кризис 1970-х остался внешним событием. Нефтедоллары и разрядка в условиях цикличного кризиса мировой экономики и крах Бреттон-Вудской системы выглядели убедительней. Вместе с тем, «застой 70-х», такой популярный в советской и пост-советской историографии, на самом деле был как раз «глобальным застоем».

Модель «общества благоденствия» и модернизационная агрессия Западного мира в отношении периферии оказались неспособны к продуктивному само-развитию. И даже крах советского лагеря в конце 1980-х-начале 90х, хоть и компенсировал прошлое напряжение «холодной войны», не создал условий для прорыва.

Прогрессистские мифы об информационной эре и прорывных «зеленых технологиях» на поверку оказались таким же «пузырем надежд», как и финансовые дерривативные пузыри. Собственно, первое и второе связаны. Фьюжн-идеал унифицированной конкуренции за развитие стал духовным тупиком, как бессмысленная пост-модернистская инсталляция «нарисованной двери».
«На столь превозносившемся фронте новых технологий неолиберальная глобализация, если судить трезво, также не особо впечатляет достижениями. Интернет, сотовая связь и туманные наноперспективы не имели пока даже приблизительно того эффекта в реальной экономике, который некогда оказали, скажем, паровоз, автомобиль, электротехника или пластмассы. Остается фармацевтика, одна из основных сфер использования биотехнологий. Но она слишком очевидно связана с государственными исследовательскими программами, соцобеспечением и страхованием, чтобы служить подтверждением правоты неолиберализма. А затем грянул кризис неолиберальной глобализации. О свете в конце тоннеля говорят только рыночные прогнозисты и политики, которым по роду занятий положен оптимизм»
Г.Дерлугьян
Хрупкий и молодой глобальный фьюжн-мир оказался нежизнеспособным в считанные десятилетия. «Чикагские мальчики» в России и «новые варвары» на фондовых биржах Лондона и Нью Йорка были такими же потребителями-обывателями, как и миллионы западных обывателей, дорожащих своим социальным пакетом и статусным потреблением.

Пост-модернизм глобализма, символ т.н. «американского века», в реальной жизни обернулся грубой силой одной сверх-державы и банальным меркантильным образом «среднего американца».
Обученный навыкам вместо знаний, накормленный и социально-упакованный индивид, обеспеченный всем набором скопированных артефактов и аккуратно управляемой информационными и модными «трендами жизни», оказался пассивным и бездеятельным человеко-товаром.
И звучит как пророчество утверждение Карла Мангейма:
«(…) Исчезновение утопии создает статическую вещность, в которой человек и сам превратится в вещь. Мы окажемся тогда перед величайшим парадоксом, когда человек, достигший самого рационального господства над средой, станет человеком, после долгого, полного жертв и героизма развития, поднявшись, наконец, на высшую ступень сознания – где история перестает быть для него слепой судьбой, и он сам становится ее творцом, - вместе с исчезновением всех возможных форм утопии утратит волю к созданию истории и способность понимать»
Карл Мангейм
Технологическое величие и культ изобилия – ничто по сравнению с замирающим, демотивированным социумом. Абстрактный и бездуховный глобальный фьюжн, его «протоколами» лечения и фэн-шуй в планировании жилья, оказался неспособен к росту, развитию, смысло-полаганию и целе-устремленности.

Человеко-товарный капитализм уже к концу ХХ века нуждался в перезагрузке – и в плане социальной организации, и в плане геополитической архитектуры, и в гео-социальном измерении.

Успешный эксперимент с радикальным движением «моджахедов» в Афганистане (в свое время мотивированных как боевая сила против советской империи), высоко-организованное интровертное японское общество, достигшее успехов в модернизации в 1960-70х при сохранении самобытности и внутренней социо-культурной целостности, пассионарные движения европейских романтиков конца 1960-1980х, сумевших быстро «забыть» Большую мировую войну ХХ века благодаря культу новых европейских ценностей, – все это свидетельствовало о необходимости, даже – критической необходимости новых ориентиров будущего, новых поводов для конкуренции и мотивов для развития, нового мифо-дизайна глобальной системы.

В этом смысле, поворот к гео-культурному стратегированию – не просто новая прорывная технология капиталистического уклада. Религия, культ, новая идентичность, новая коллективная миссия и новая конкуренция за человеческую историю – вот чего не хватало глобальной фьюжн-цивилизации на закате PaxAmericana.

И поэтому С.Переслегин справедливо рассматривает текст С.Хантингтона как одну из вполне практичных проектных разработок:
"Текст С.Хантингтона, хоть он и имеет некоторые черты научной работы и все "родовые признаки публицистики, следует отнести к разряду "стратегий". В сущности, речь идет о военно-политическом планировании в запредельном масштабе, когда государство/этнос играет роль минимальной тактической единицы".
С.Переслегин
От использования особенностей социальной организации и социо-культурных укладов, способствовавших развитию глобальной экономики и международного разделения труда, глобальный капитал перешел к стратегированию проектных цивилизационных платформ, т.н. "гео-цивилизаций", - как организованных и мобилизированных культурно-потребительских миров, где идеи «особого пути» и древних корней, историческая миссия в отношении будущего становятся коллективным мотиватором.
Европеизация и "европейский проект", Исламский мир с его радикальным крылом ИГИЛ и огромным массивом "умеренных", возрождающееся Британское Содружество, "вестернизация по-американски" с ее отложенной доктриной Монро, "Русский мир", "африканское единство", и - не вписывающийся в логику старой конкуренции "социализм с китайской спецификой".

Конкурирующие проектные миры, конкурирующие "глобализации", конкурирующие человеко-индустрии.

В новой глобальной конкуренции проектных цивилизационных платформ лишь китайская цивилизационная платформа способна из геокультурной мир-экономики превратиться в альтернативный и укрепляющийся центр накопления капитала и в действенную альтернативу историческому капитализму.
Не рухнувший СССР, а Китай становится в XXI веке деятельным и успешным "анти-капитализмом" в новой миро-системе Нового Модерна.

Девятый пазл

«Короткий» советский цивилизационный проект,

или почему не вышло у бСССР.

Среди философов и экономистов и по сегодняшний день длится спор о том, что же собой представляла советская «политическая империя» с точки зрения природы и характера ее социально-экономической системы. И если с определением «государственно-монополистический капитализм» (ГМК) западных держав первой половины ХХ века был определенный консенсус, то с природой и характеристикой советской социально-экономической системы – сплошные вопросы.

Долгое время в качестве базовой характеристики использовался тезис о «нетоварном производстве» в бСССР. Такие определения как «административно-командная экономика» и «бюрократический социализм» казались исчерпывающими. Анализ и описание современного капитализма в таком случае представлялся как научный взгляд на «магистральное развитие» всей мир-системы. А бСССР и сформировавшийся во второй половине XX века «социалистический лагерь» - как побочная, случайная ветвь развития, «ошибка человеческой природы». И.Валлерстайн – один из кумиров интеллектуалов левого толка конца ХХ-начала ХХIвв, - с определенной долей иронии называл большевистский эксперимент и весь социалистический лагерь «коммунистической прелюдией» (- к исторической «симфонии», которая еще не написана – авт.).

Пожалуй, только в последнее десятилетие существования советской политической империи, в условиях ее системного кризиса (- 1980-е), стала очевидной историческая и онтологическая связь ее индустриальной экономики, всего общественного производства советской мира-экономики (цивилизации) с общими закономерностями мир-системы глобального олигополистического капитализма.
Так называемый «нетоварный социализм» в СССР и административно-командная система управления, несмотря на кажущуюся «нерыночность», в действительности была специфической формой организации и обеспечения промышленной революции и индустриализации в стране с выраженной многоукладностью и доминированием докапиталистических отношений (натуральное хозяйство, позднефеодальные уклады).
Установление административного регламента в управлении экономическими отношениями обеспечивало гипетрофированно увеличенную долю перераспределенной общественной прибыли в основные средства производства (индустриальный уклад). Фиксированный денежный доход рабочей силы, натуральные формы расчета (сельское хозяйство) и репрессивные неэкономические методы эксплуатации (от Гулагов до субботников и «комсомольских починов») обеспечивали максимальную ЭКОНОМИЧЕСКУЮ эффективность системы в условиях административной организации рынка и распоряжения рабочей силой, по существу – «внутриколониальную» в худшем, насильственном ее варианте. Беспрецедентный случай в истории для «политической империи» - самоколонизация, охватывающая и метрополию, и окраины.
«(…) Судьи и криминалисты вели заранее проигрышную войну против лагерей, ставших инструментом наказания посредством труда (фактически насильственным трудом) и, следовательно, утративших свою первоначальную цель перевоспитания через труд. Новая тенденция представляла собой «побочный эффект» сверхиндустриализации. Заключенных можно было легко мобилизовать, их труд был дешев, дисциплина – суровой, убывающее количество рабочей силы – легко восполняемо»
М.Левин
Другими словами, в «нетоварном социализме» на самом деле товарное производство, рынок и рабочая сила также были неотъемлемой частью экономической модели. Но совокупная прибыль административно «изымалась» и волюнтарно направлялась государством в приоритетные сферы инвестирования.
«Внутренний колониализм» СССР в кратчайшие сроки (1925-1940-е) обеспечил создание государственно-монополистического капитализма, в котором дефицит потребления и рабски ограниченная оплата труда на рынке обеспечивались репрессивными механизмами и социо-культурной компенсацией (всеобщее образование, внегосударственная мобилизация общественной активности через массовые общественные организации), а также созданной системой организованного массового потребления культурно-идеологического продукта (кинопроизводство, «социалистический реализм» и масс-культ, «народное творчество»).

Таким образом, СССР прошел ту же монополистическую фазу капитализма, но в своей уникальной форме административного рынка и репрессивной по характеру системы управления. Его альтер-эго – европейский фашизм в Германии, в Италии – развивался очень схожими путями, используя те же механизмы гражданских репрессий и лагерей, идеологической мобилизации, «общественных работ» и нормативного суррогатного потребления как инструментов дополнительной эксплуатации и управления трудовыми ресурсами. Но с существенным отличием – наличием внешнего проектного управления со стороны международного капитала, инвестировавшего в эксперименты новой индустрии управления человеком и произвоства «нового человека».

В конечном итоге, и в традиционных рыночных государствах Британии, США, Франции, и в странах «социалистического эксперимента», и в странах «stato totalitario» индустриализация и монополизм капитала были осуществлены. Высококонцентрированные, монопольные и милитаризированные экономики, где интересы крупного капитала (или его «административного распорядителя») слились с государственной властью – характерная черта всех без исключения индустриальных государств средины 20 века.
«…В странах развитого капитализма создание стальной, нефтяной, химической, электротехнической промышленности стало возможным на рубеже XIX и XX веков лишь благодаря образованию отраслевых монополий – картелей, синдикатов, трестов. Нетоварный социализм выдвинул им свою альтернативу – государственные отраслевые монополии, существовавшие у нас сначала, в 20-х годах, в виде трестов и синдикатов, а затем, начиная с 30-х годов, - в виде отраслевых наркоматов, позже министерств. (…) Оказывается, что и капиталистические монополии, и социалистический монополизм – в его преимущественно нетоварном виде – оказались исторически реальными формами, в которых стало возможным создание современной тяжелой индустрии». И, главное – « (…) одновременно может существовать не одна, а две (или больше) общественных форм организации экономики, соответствующих данному уровню техники, технологии, производительных сил»
С. Меньшиков
Ключевой вызов, рожденный индустрией и массовым производством, – расширенное потребление – стал причиной первого глубокого системного мирового кризиса – Великой Депрессии. «Фордистско-кейнсианская модель» позволила в западной системе организации рынка выйти из кризиса, запустив развитие т.н. «общества потребления», с его стимулирующими, кредитными и рекламно-потребительскими технологиями, но как особый гибрид кейнсианской модели с рузвельтовскими социальными программами.

В период ГМК и войны «политических империализмов», бСССР демонстрировал чудеса индустриализации и социальной мобилизации. Как, впрочем, и другие административно-политические формы управления рынком и обеспечения концентрации капитала и власти (европейский тоталитаризм, милитаризм Японии и послевоенного Китая, мобилизационная модель США в 1940-50гг и политика «маккартизма»).
Но закрытость бСССР для внешнего капитала и планово-административный характер управление сферой массового потребления сделали невозможным трансформацию высокоиндустриальной экономики бСССР и ее союзников в альтернативный центр мирового накопления капитала.
Прорывы в области новых технологий и моделей социальной организации, привлекательные для мирового рынка, оставились недоступными для внедрения и тиражирования в формате рыночного обмена, но – уязвимы и доступны за счет промышленного и прочего шпионажа. Кстати, как и от обратного, - использовать мировой опыт новых технологий закрытая советская империя могла только путем шпионского воровства, копирования или теневой покупки. До сих пор не утихают споры, кто и что воровал, копировал в период бурного промышленного прогресса 1930-1960х.

Будучи вне потоков долгосрочного инвестирования мирового капитала в прорывные сферы производства и не открыв потребительский рынок, советский «социализм» и к началу 1970-х (очередной кризис капиталистической мир-системы) оставался в рамках сформировавшегося еще в 20-30 годы модели «внутреннего колониализма», с высоким уровнем эксплуатации населения. «Оттепель» и диетические хозрасчетные эксперименты 1960-х стимулировали рост влияния и накопления т.н. административного капитала для республиканской части номенлкатурного класса, но так и остались в истории временем нереализованных преобразований.

«Экономика дефицита» поразила систему, толкая на диспропорции и вырождение. Эта метаморфоза, в итоге, привела к последующему само-разрушению высокоиндустриальной товарной экономики, неспособной развиваться в условиях возникшего дефицитного потребительского рынка, теневой экономики (до 15% ВВП СССР в 1970е гг.) и теневого частного накопления нелегального богатства.

Человеческий и общественный капитал системы терял способность к мобилизации. А растущие неудовлетворенные потребности в условиях «экономики дефицита» стимулировали теневой сектор, мотивировали правящие группы к развитию суррогатных форм товарного произвоства и обмена вне легального рынка. К концу 1970-началу 1980х гг. бСССР стал страной «фасадного социализма», с огромным дефицитом предложения на потребительском рынке, и быстрорастущим рынком теневых товарных услуг, с формирующимся специфическим «классом капиталистов по-советски»- корпоратократии, к которой можно причислить политическую номенклатуру, теневых капиталистов-цеховиков, верхушку криминального мира.

Инертность командно-административных систем стала причиной кризиса и «перерождения» командно-административной системы в новую, более явную форму капитализма в «социалистической оболочке» - «номенклатурного капитализма» (см. приложение).

Таким образом, советская мир-экономика продемонстрировала жизнеспособность альтернативной модели индустриализации и локального накопления капитала (посредством планового управлпения и административного рынка), но оказалась неспособна стать конкурирующим центром накопления мирового капитала в силу закрытости, перекосов, неспособности адаптироваться к возможностям массового производства и требованиям «потребительского общества».

Так называемое «вырождение социализма» на самом деле было специфическим процессом взвращивания индустриального монопольного капитализма в оболочке («коже») административно-командной системы. Но при достижении предела концентрации капитала системы в тяжелой индустрии и оборонном комплексе, высоком уровне эксплуатации и критическом дефиците на потребительском рынке система, как говорится, «дала сбой». К концу 1970-началу 1980х изменения были неизбежны. В речах руководства компартии слово «перестройка» появилось еще на 26 съезде в 1981 году. Вопрос – какие изменения и «перестройка» чего?
«(…) Создается возможность бифуркации (раздвоения), то есть либо дальнейшее вырождение нетоварного, сверхцентрализованного социализма в коррумпированную систему бюрократической эксплуатации большинства населения, либо ее революционное преобразование в новую модель, соединяющую преимущества плановой экономики с наименее социально-негативными свойствами рыночного хозяйства. Эти выводы были сформулированы в ряде статей, а также в книге-диалоге с известным американским экономистом Джоном Кеннетом Гэлбрейтом «Капитализм, социализм, сосуществование», вышедшей в СССР и США в 1988 году. (…)»
С. Меньшиков
С.Меньшиков делает акцент на «эксплуатации населения». Категория «население» использована неслучайно. В советской империи за 7 десятилетий ее существования действительно сложилась специфическая политическая нация – в рамках дисциплинарно-репрессивной культуры, многонационального симбиоза и с выраженным расслоением на два класса – «паразатический класс» номенлатуры и «многонациональной наемно-подчиненной рабочей силы», с многочисленными социальными подгруппами и сословными анклавами. Кстати, в западной советологии к концу 1970-х идеологический штамп «советский народ» игнорировался, но - использовалось синонимическое «нация-государство» (напр., в Докладе Римского Клуба 1979г. «Путеводитель в будущее: к более эффективным обществам», Б.Гаврилишин).
«(…) самой грандиозной попыткой планируемой и управляемой социальной эволюции был коммунистический эксперимент в Советском Союзе»
А.Зиновьев
«Советский народ» – один из первых и успешных продуктов проектного подхода к развитию общества, его организации и «производства нового человека». Советский проект не был спонтанным следствием революционных потрясений Российской империи, а реализовывался как социальный эксперимент с опорой на научные знания тогдашней социологии, антропологии, экономики, педагогики. Как и в других странах индустриального мира, в бСССР развивалась и наука о создании «нового человека» - евгеника. Один из отцов русской и советской евгеники Николай Кольцов в своей работе «Улучшение человеческой породы» (1923г.) писал о необходимости создания нового типа человека – человека созидающего – HomoCreator.
В бСССР и в большинстве ведущих индустриальных держав первой половины ХХ века, где капитал получил в управление всю государственную машину и влиял на институты государственности, именно «человеческое производство» стала ведущей и самой привлекательной сферой инвестирования и управления. «Общественное» образование и воспитание, «общественная» медицина, «общественные» институты мобилизации и управления молодым человеческим капиталом (массовые детские, юношеские организации) создавали условия для формирования проектного человеческого и социального капитала как неотъемлемой части всего капитализированного общественного производства. Не только принуждение и экономическая эксплуцатация, но и мотивированный, «одухотворенный» труд с унормированными требованиями к потреблению позволяли максимизировать как эффективность использования рабочей силы, так и лояльность, терпимость общества к такой организации. Мифо-творчество и мифо-дизайн, социальный инжениринг стали новыми инструментами проектного развития общества.
«…Есть миф советского человека, и под него мимикрировали как могли, потому что все хотели быть социально принимаемыми
О.Маховская
Нормы быта и жизни, унификация социального положения, культ «общего будущего» и мифо-мировоззренческие представления об устройстве мира, в котором представлена и постулирована «общая судьба», новая кодификация поведения и общих ценностей (советское законодательство и Моральный кодекс строителя коммунизма) – все это представляло собой уникальную систему воспроизводства гомогенной культурно-потребительской среды, устойчивой в развитии, управляемой как в экономической, так и в духовной сфере.

Гомо советикус (А.Зиновьев) действительно стал первым массовым продуктом организованного культурно-потребительского человеко-производства (советского «человейника»), со стереотипным поведением и высочайшей дисциплинарно-репрессивной культурой.

Советский эксперимент уникален с точки зрения его идеологической и социально-классовой организации (многонациональный класс «советского народа» и правящий «новый класс» номенклатуры), но все же стоит в ряду параллельных социальных проектов по организации «империумов» и «новых людей» - «Новой Римской империи» итальянских фашистов, III Рейх «истинных арийцев» нацистской Германии и пр.

Фернан Бродель в работе «Грамматика цивилизаций» (1963г.) в разделе «Марксизм и советская цивилизация сегодня», признавая особенность проектной цивилизационной платформы советской мир-экономики, отмечает возможность и успешной модели индустриализации по-советски с достижением социального благополучения, демократизации жизни и сохранении особенностей цивилизационного пути, с существенной оговоркой:
«(…) Но в действительности, такое объяснение станет возможным только в том случае, если СССР удастся доказать, что за сорок лет жизни при социализме он стал другой страной, отличной от России 1917г., существовавшей в рамках западной цивилизации; что СССР образца 1962г. понимает достижение материального благополучия вне принятых «буржуазным» Западом норм. Короче говоря, если СССР удастся доказать, что, в отличие от Америки и Западной Европы, благополучие и процветание не являются для него наилучшим способом «разделить плоды» индустриальной революции. В этом плане трудно предсказать что бы то ни было. Данных еще слишком мало, и окончательный выбор не сделан. Тем не менее вероятно, что СССР найдет собственное решение, которое будет отличаться от американского или европейского»
Ф.Бродель
История свидетельствует об обратном. Некоторый романтизм Ф.Броделя в отношении будущего «социалистического индустриализма» и «советской цивилизации» уже тогда опровергался исследованиями М.Джиласа и Д.Боффы. СССР как проектная цивилизация не вышел за рамки номенклатурного капитализма, с административным рынком, высокоорганизованной дисциплинарно-репрессивной культурой, и расслоением на массовый класс «советских трудящихся» и правящий «новый класс» (М.Джилас).

Распад советской империи в 1990-е годы вот уже три десятилетия подается как успех целенаправленной экономической и политико-идеологической борьбы Запада. Противостояние систем и конкуренция «на поражение» на протяжении всего существования бСССР, несомненно были. Как, впрочем и взаимоприемлемое разделение мира на сферы влияния («два лагеря»), взаимодействие в периода глобальных кризисов (вторая мировая и выход из энергокризиса в 1970-х – два разнородных примера такого взаимодействия).

Но в условиях развернувшегося системного кризиса советской экономики и общества правящая номенклатура, достаточно «капитализированная» и сросшаяся с капиталистической «тенью», с огромным административным и финансовым капиталом, пошла на целенаправленный и договорной передел всего советского наследия.

Как отмечает С.Меньшиков, трансформация пост-советского общества могла состояться и без катастрофических потрясений, сбалансированно, с сохранением преимуществ многоукладной собственности, разумной централизации общественных доходов и справедливой оплаты рабочей силы. И такие пост-имперские модели, в сочетании с политикой гражданской консолидации и солидарности, способны были обеспечить формирование национального самосознания населения республик бСССР, сформировали бы устойчивую национальную политическую общность.
Но альтернатива – коррумпированный эксплуататорский режим всего «населения» (теперь уже – в рамках новообразованного СНГ), с агрессивной пропагандой этно- и культурного национализма -приводил к обратному: к замораживанию в развитии институтов государственности и самоороганизации снизу, к новым классовым и социокультурным конфликтам.
Это не только не развивало, а наоборот - блокировало развитие собственно новых национальных проектов, провоцировало социальные расколы, усиленные этническими, языковыми, региональными, культурными проблемами.

Конфликты, локализации и расколы возникли у большинства пост-советских республик – Армения, Азербайджан, Грузия, Таджикистан, Узбекистан, Молдова и Украина. Такие же риски – в РФ и Казахстане.

Пост-советские республики шли по худшему пути. Прикрываясь реформаторской риториков и мифологией «потребительского общества», «паразитический» класс правящей национальной корпоратократии (номенклатура, вышедшая из «тени» олигархия, криминал) создал уникальные коррупционные системы сверх-эксплуатации населения.

Все пространство бывшей советской цивилизации (пространство пост-гомо советикус) стремительно теряет качества социального и человеческого капитала индустриальной эпохи. Архаизация жизненного уклада и обострившиеся социальные противоречия опережают все модернистские новшества. Общества приобретает разно-родную молекулярную структуру «конфликтных множеств». Попытки реставрации советской цивилизации (политика России начала XXI века) лишь приостанавливают, но не решают проблем развития по существу. Бывшая советская мир-экономика заняла устойчивое место новой периферии глобального олигополистического (человеко-товарного) капитализма.

Еще в 1990-е, сменив «совок» на «научный национализм» и демократическую риторику, пост-советский капитализм в СНГ стал аргументом для широкого распространения идеологеммы об окончательной победе либерального капитализма и «конце истории». Вместе с тем, трансформация тоталитарного «казарменного социализма» первых десятилетий советской империи в скрытый «номенклатурный капитализм»1960-80х («оттепель»-«застой»), а затем - и в суррогатный капитализм в пост-советский период вовсе не означала, что альтернативные модели накопления капитала и конуренция с историческими центрами капитализма невозможны в будущем.
«(…) Социалистические экономики ХХ века были, по сути, моделями национального развития в общеисторических пределах капиталистической мир-системы и были фундаментально ограничены базовыми законами фунционирования этой системы. Социалистические экономики ХХ века были вынуждены конкурировать с капиталистическими на основах исторических критериев капитализма. В противовес этому, в начале XXIвека капиталистическая мир-система оказалась в структурном кризисе, который больше не может быть развязан в исторических пределах капитализма»
И.Валлерстайн, М.Ли
Продолжение следует скоро...
Підпишись на наш Telegram канал чи Viber, щоб нічого не пропустити
Текст будет постоянно обновляться последующими частями данного "Второго раздела"! - следите за анонсами (Ред.):
Сподобалась стаття? Допоможи нам стати кращими! Даний медіа проект - не коммерційний. Із Вашою допомогою Ми зможемо розвивати його ще швидше, а динаміка появи нових Мета-Тем та авторів тільки ще більш прискориться.
~
Ще з розділу цієї Теми:
Тема: Нова боротьба за центр накопичення капіталу
ПРИВАТИЗАЦИЯ БУДУЩЕГО (Переход от индустриальной эпохи к нелинейной новизне драматизирует, приватизирует и мультиплицирует историю)
Цивилизация переживает кризис перехода (riteofpassage), испытывая социокультурный шок, который стимулируется двумя факторами, следствиями tourdeforce цивилизации: реальностью глобального массового общества, получившего доступ к достижениям современности, а также революцией элит как класса и как личностей.И еще – футуристическим порывом самореализации, питающим очередные, забрезжившие на горизонте утопии. Рынок версий будущего, конструкторские бюро его проектов предлагают сюжеты, сценарии, маршруты, оперируя фактами, расчетами и предположениями, однако содержание перманентно обновляемого транзита шире мозаики текущих представлений. (А.Неклесса)
Made on
Tilda